Люди и мысли (figaro_bender) wrote,
Люди и мысли
figaro_bender

Categories:

Гердт Зиновий Ефимович. 21.09.1916 - 18.11.1996. Часть 2.

Отрывки из дневника З.Гердта, из интервью.

























Однажды днем сидел в «Арагви», пусто было, напротив какой-то иностранец ел цыпленка-табака ножом и вилкой. Это было так исполнено! На грани спектакля - необыкновенно и красиво. Все, с тех пор, даже ночью придя домой и достав цыпленка из холодильника, не могу взять курицу в руки - виртуозно орудую ножом и вилкой. И уже - убей меня, чтобы это было иначе. И много-много таких мелочей, к делу, вроде, не относящихся, но мне это украшает существование.

Вообще-то я не очень актер. И мне страшно мешает это понимание моей актерской неврожденности. А надо быть таким естественным перед камерой — как Чурикова в «Военно-полевом романе». Я и не думал, что сыграю Паниковского.

У меня есть друг — Миша Швейцер. Мы знакомы с основания арбузовской студии, где играл и я, и его жена Софья. Швейцер сказал: «Я собираюсь снимать «Золотого теленка», ты будешь играть бывшего грузинского князя Гигиенишвили из «вороньей слободки». Посмотри кинопробы в качестве эксперта по Одессе».

Так вот, Миша позвал меня на пробу Ролана Быкова, который должен был сниматься в роли Паниковского. И Ролан прекрасно сыграл пробы, очень точно. Потом Швейцер попросил подыграть Славе Невинному, который пробовался на Балаганова, я должен был подавать реплики за Паниковского. Я вел себя свободно, текст особенно не выучивал. А через несколько дней Миша сказал: «Такая незадача — тебе придется и играть…»
Наверное, сегодня нет ни одного читающего человека, который бы не выучил наизусть огромные куски этой прозы. Что же касается Паниковского, то авторы излили на него столько презрения, что в нем не осталось детскости. Мне хотелось эту детскость вернуть. Я двадцать лет наблюдаю совсем маленьких детей в песочнице. Кошмарные бывают сцены. Ведь дети — эгоисты, хватательный рефлекс у них необычайно развит, они завистливы, часто не умеют переживать, сострадать. Это очень жестокое сообщество. И Паниковский такой.
Эта роль что-то очень мощно сыграла в моей судьбе. Теперь меня знают милиция, ГАИ — они со мною очень ласковы. Останавливает недавно один — яростное лицо, набитое злобой. И тут же выражение лица меняется: «Гражданин Паниковский, надо уважать конвенцию! Какие творческие планы?».
Эта же роль навсегда испортила мне актерскую судьбу. Я не комик. Впрочем, нет комика, который бы не думал: «Боже мой, почему они считают, что я шут, я же король Лир!». И только Петя Тодоровский во мне это разглядел. Он первый открыл другое направление моих актерских сил, отдав мне роль фокусника, которую Володин первоначально написал для Ролана Быкова.

Мой день состоит из суммы небольших вожделений. Я ожидаю телефонных звонков. Нет, не деловых. Мне важно, чтобы позвонил какой-нибудь старинный знакомец и сообщил, что видел меня в новом фильме или по телевидению. Что ему это пришлось по душе... или не пришлось. Но если не понравится, то не скажут, конечно. Щадят. Но по голосу я чувствую: приятель просто отзвонил мне или у него была потребность.

Я жду приезда дочки с работы. Люблю, чтобы внук со мною побыл. Вчера вспылил просто ужасно. Таня (жена) уехала с утра, и до вечера ее не было. Это меня просто взбесило! Я ощущал какой-то... непорядок в доме, незавершенность композиции, понимаете?

Я знал, что старость - неприятная вещь, но никак не мог предположить, что она до такой степени отвратительна. Мои недуги усугублены ранением: одна нога у меня короче другой, поэтому искривлен позвоночник... Иногда, уже просто исходя кашлем, я прижимаюсь к Тане и шепчу (умоляюще): «Боже мой, помоги мне... я хочу умереть... нет, я не хочу умереть, но я не могу больше!»

Сейчас самочувствие у меня вполне пристойное, тьфу-тьфу-тьфу... И я не желаю интересоваться своим здоровьем. Это для меня... неинтересная тема! Ну что жаловаться?

С годами я все чаще попадаю в больницу. Там у меня постепенно выработалась система «сравнительных недугов». Я вижу, как страдают и умирают люди, которые гораздо моложе меня. После этого сетовать на свои телесные муки стыдно и гадко. Это невыносимо, просто невозможно! И я не жалуюсь. Пока не душит новый приступ...

Если здоровье позволяет и есть настроение, я хожу на тусовки. Только ставлю условие, что не будет двух лично мне неприятных людей. Все остальное человечество меня устраивает, а они - нет. Причем речь идет не о моих врагах. Они-то ко мне относятся с большим почтением... Но я их столь не почитаю, что просто... внуку показываю: вот видишь, мальчик, по телевизору выступает человек, он многого добился в жизни, но, поверь мне, как это ужасно - быть внуком такого человека!
Нет, вы не выпытывайте, я все равно их не назову. Могу лишь сказать, что они тусуются почти всюду. Поэтому я так редко бываю в обществе. Но едва ли кому-нибудь доставляет удовольствие их видеть.
Помните в «Онегине» эту убийственную формулировку: «И молча обмененный взор ему был общий приговор». Про них!

Мне никогда не бывает скучно. Не случаются приступы беспричинной тоски. Этого ужасного чувства подавленности, которое невозможно себе объяснить... Я всегда знаю, отчего мне хорошо и почему плохо. Я довольно грубое создание Божье. Легко расстраиваюсь, легко плачу... даже от счастья, понимаете, да? Легко лезу в драку. Ну да, я тщедушен, мне пару раз замахнуться - и я задыхаюсь, падаю от кашля... все равно! Мне легче помереть, чем сдержаться.

Самое прекрасное на свете - это человек размышляющий. Я за это ценю и люблю своих друзей. Мне доставляет наслаждение их истинно художественный образ жизни и образ мыслей. Мой ближайший друг - Евгений Вениаминович Сперанский. Он замечательный поэт и прозаик, в прошлом - один из основателей образ-цовского кукольного театра. Ему 92. У него дача в «Туристе», по Савеловской дороге; я отвожу его туда каждый год. Да какая дача: двухэтажный куриный домик, ман-сардочка. Внизу живут две женщины: жена и ее сестра. Он просыпается каждый день в шесть утра, по вертикальной стремяночке забирается в свою келью, садится за машинку и сочиняет... Но прошлое лето было таким холодным, что у него коченели пальцы. А дров для печки маловато. И он собирал валежник. А после мне рассказывал, как собрал все ветки на участке и... дворик таким красивым стал! «А я ведь работаю на красоту, - объяснял он мне, -значит, неважно, что я в тот день ничего не написал, правда?» Это меня так восхитило!

Бог теперь в моде. Церкви забиты битком. Кажется, уже и киллер перед убийством заходит в храм. Но... вглядитесь в лица молящихся. Это совершенные эгоисты, занятые лишь собственным спасением. А сколько злобы на этих лицах! И тайной радости по отношению к тем, кто остался за воротами храма: мол, я-то спасусь, а вот ты, гадина, будешь гореть в аду!
Я думаю, что это совершенно неугодно Христу. Он плевал на этих молящихся. Они ему про-тив-ны. Потому что спасать надо других, а не себя.

Нет, я не хочу быть верующим. Слишком поздно ко мне пришло размышление об этом. Поздно, поздно... Я знаю, что просто боюсь смерти, и было бы нечестно, покорствуя этому страху, напялить вдруг на себя крест или кипу. Я в церквах бываю только как турист...

Я знаю, что там ничего нет. Остается только людская память. И больше ничего...
А все-таки вести себя непорядочно, нарушать заповеди - это очень нерасчетливые поступки. Потому что на земле остается много народу, кровно к тебе причастного. Понимаете, если мой внук однажды услышит: «Какой же он все-таки был подлец, этот Гердт!» - я этого там не перенесу. Мне будет больно!

Самое жуткое разочарование в старости моей - это Ельцин. Я всю старость его любил! Я всю старость им восхищался! Я всю старость болел за него! И такое разочарование на меня обрушилось. Я иногда думаю: может, я не виноват? И старость моя тут ни при чем? Может, это с его возрастом связано: старческая нетерпимость (в Чечне), несправедливость (к Сергею Ковалеву), неразборчивость в людях...

Старость - это крест. И для того, кто переживает свой преклонный возраст, и для близких его. Надо нести его с достоинством. У меня не получается, к несчастью моему. Я стал нетерпимее. Я все более несправедлив с ближними. Я все более требователен к ним - больше, чем к себе... Я понимаю, что это старческий эгоизм, но ничего с собой не могу поделать!

И еще... я понимаю, что происходит со мной, да и со всеми людьми моего возраста. Мы чувствуем приближение смерти. Или, хуже того, - старческой беспомощности. Это страх владеет мной, когда я кричу на близких или молча бешусь на них... из-за пустяков.

Мы с Таней вместе тридцать пять лет. Никого у меня нет ближе. Она когда-то довольно точно определила, почему это так: одинаковые книжки читали в юности. Этого мало, конечно. Потом притираешься, сближаешься, сближаешься... и ты уже с ней одно целое, вы одинаково видите мир, явления, поступки людей. И как дивно это понимание с полуслова, с полунамека, с полувзгляда!

Знаете, что такое любовь в старости? Вот мы ругаемся часто и порой яростно, но даже в самом крайнем выражении наших чувств нет ни капли правды. А правда лишь в том, что мы любим друг друга. И догадываемся об этом.

Могу ли я еще влюбиться? Да... но я задушил бы в себе это новое... чувство. Задушил бы. Потому что очень жалко близких. Очень! Жалко до... щемящего какого-то... до слез! Не в образном смысле, а -буквально. Я бы наступил на горло своей новой любви.

Когда-то я называл себя «самым непосредственным артистом в Москве». Потому что всегда жил не по средствам. И вот... в старости у меня совсем не осталось долгов. Я спокойно могу давать взаймы. Не одалживать даже, а просто отдавать. Отдавать - большое счастье! Лишь бы только не обидеть человека, не уронить его достоинство своим подарком.
Дело в том, что я востребован, понимаете? Я завален предложениями. А если сценарий совсем уж не нравится, я заламываю дикую цену. Но они все равно соглашаются! А почему я им так нужен - не знаю.
Вот про молодых звезд пишут, что они выражают новое время. А я-то что выражаю? Я выражаю совершенное безвременье. То есть всегда, в любых обстоятельствах играю себя в заданных обстоятельствах. Вот объясните мне, зачем я им такой нужен?

Я подаю нищим, но понимаю, что это нелепо и глупо. Потому что почти все нищие - профессионалы. Мне внук рассказывал, как он вышел однажды из метро и наблюдал такую картину. Сидел на асфальте, к стеночке прилепившись, человек лет сорока пяти. Как-то колченого сидел, но увечья не было видно. Перед ним лежала шапка, в ней деньги, немалые. Человек этот зыркнул направо-налево, затем вынул из джинсовой рубашки своей пачку «Мальборо» и с удовольствием закурил. Вот... профессионал.
Облагораживают общество, говорите? Пробуждают милость к падшим? Нет! Я в это не верю. Это просто подлые гады. Бессовестные циники. По-моему, профессиональный нищий - это самая низкая степень падения человека.

Обмануть меня очень просто. То есть... ну совсем ничего не стоит. Я уже привык. И даже не особенно огорчаюсь. Могу разораться да как ты посмел! Я же тебе верил! ..», но в душе остаюсь спокоен. Близкие до сих пор переживают мои ошибки, а я... говорю им: ну извините, ошибся, впредь буду умнее.
Конечно, ни черта я не поумнею! Не будет времени мне переделаться, да и не хочу я становиться недоверчивым и искушенным. Не надо перечить Божьему замыслу: он меня таким создал...

В чем я раскаиваюсь? Раскаиваюсь в выборе профессии. А что вы изумляетесь? Я не уверен в том, что выбрал самый достойный путь в жизни. Меня многое не устраивает в моем актерском существовании: зависимость от дурака-режиссера, несвобода в выборе ролей, конъюнктура... Единственное, чего я достиг к 80 годам, -это более или менее независимого положения в киногруппе. С моим мнением стали считаться. Раньше и этого не было. А как бы я был на месте в школе или даже в детском доме! Мне кажется, из меня мог бы получиться хороший педагог. Справедливый, понимаете?

Как-то мы с Утесовым пришли в сад «Эрмитаж». На сцене незнакомый актер выделывал какие-то номера. «Смотри, Леня, - заметил я, - а ведь неплохо работает». «Зя-ама, - откликнулся Утесов, -так может любой еврейский мальчик, если он не стесняется».

Меня ужасает нынешняя эстрада. По сцене и по жизни ходит ватага стареющих пацанов, которые умеют делать всего две штучки, и публика им аплодирует. За то, что они потрафляют самым низким ее вкусам, благодушно подшучивая и подмахивая этим вкусам. Вот этот, как его... забыл фамилию, поет про парня, который выпил пива, пошел к бабе и все у него в жизни просто и хорошо. И его герой, послушав песню, начинает сам себе нравиться: - я - да, я простой, вот меня этот мужик изобразил -ну я вылитый! Это совершенное быддо актерское, которое свою быдлость насаждает в народе. И не стесняются. Это очень гадко. Отвратительная миссия!

Только в старости начинаешь понимать, как мало ты умеешь. Да и то, что умел, теряешь с годами. Я ведь помню: еще вчера мне заплакать в кадре вообще ничего не стоило. Сейчас это невозможно. Испортился механизм, заржавела машинка! Может быть, вы правы. Да, начал стесняться.

****

Письмо З.Гердта с фронта, адресованное жене, опубликовано в книге одного из племянников З.Е. Гердта В. Скворцова "Себежанин З.Е. Гердт":
"Получил сейчас твою открытку из Люберец. Экспедитор полз, полз. Я махал ему рукой, дескать, подожди. А он ползет, каналья. Экспедитор. Таким шикарным словом у нас называют почтальона. Это отчаянейшая душа, будь он трижды здоров и крепок. А фамилия его Шалопанов (!). 19 лет. Открыточка мятая, потертая, а слова в ней нежные и нужные. Очень нужные слова. Контрасты поразительной силы..
...Я хочу тебе рассказать, девочка, как умер Василий Борзых. Он всегда был моряком, а война приказала ему надеть пехотную гимнастерку, сапоги и пилотку. И Василий пошел в пехоту. Был он шумный веселый парень с трудно разборчивым голосом. Храпел он, как Женька Долгополов, даже еще сильнее. Звание у него было старшины второй статьи, морское. Однажды вечером он мне рассказал про Марсель, он там бывал в 1934 году.
Мы бежали вверх по невспаханному лугу, мокрые от пота, и вот Василий упал! А когда через полчаса его принесли в деревню, он не хотел, чтобы его вносили в сарай, он хотел смотреть в небо. Синее небо... Я смотрел на него и не понимал, что Василия Борзых больше нет... Он сказал мне: "Дайте, пожалуйста, мой вещевой мешок". Удивительно чистым голосом, как у Севки Багрицкого. Мешок был под ним, на спине. Я обрезал лямки и осторожно вытащил мешок. Он серьезно смотрел вверх. Почему, думаю, голос стал чистым? Он попробовал развязать мешок, но мы помогли ему. Покопавшись в нем, он достал тельник, бескозырку и воротник морской. Поднес к глазам и широко развел руки. Чистым, свежим голосом он запел: "Раскинулось море широко". Он смотрел все в небо, и глаза его заблестели водичкой, и у меня тоже, и у всех. Тут же он умер.
Я плакал, мурашки прыгали по спине, потому что он не придумывал себе никогда эту красивую смерть. Он не вычитал ее ни в какой книге. По-моему, он ничего не читал. Это не из пьесы, а театрально... Может быть, я буду еще делать роли, но умирать на сцене - вряд ли. Потому что это назовут театральщиной... Расскажи это Арбузову... За мной пришли..."
12.06.42

****


Зиновию Гердту

Он не дождался в этот год метели,
Без нас уплыл к невыразимой цели
И, в немоту укутанный, плывет.
Но Брамс, но баритон виолончели
Напомнил мне нетленный голос тот.
Пока живу, покуда чудо длится,
И под дождем олива шевелится,
И я в тиши губами шевелю,
В любимых строчках -
Все презрев границы -
Он здесь. За всех твержу ему: люблю.


С. Погреб, ноябрь, 1996 г.

***

Нет, Зяма не умер. Он все-таки рядом,
Но в мире ином, где свободна душа,
Где в кружеве дивном вишневого сада
Гуляет по Вечности он не спеша.
Был мудрым и добрым. Веселым и грустным.
Презревшим награды и громкую славу.
Как горько без Гердта. Без Зямочки пусто…
Но нет, подождите! Улыбкой лукавой
Одарит с экрана опять Паниковский,
И реб Арье-Лейб позовет в час «Заката».
Он Там не один. Пастернак и Твардовский,
И Дэзик Самойлов, и песни Булата.
Поклонимся низко. Помолимся Богу.
Помянем, поплачем. И, помня о Гердте,
Мы выберем в жизни прямую дорогу.
Нет, Зяма не умер. Прошу вас, не верьте…




----------------------------------


Николай Надеждин

Всевышний не особенно жалует нашу бедную державу. Он не подарил нам легкого богатства.
Не уберег от разрушительных войн. Не удержал от тяжкого греха поругания святынь.
Даже веры Он нам не дал, только сомнение...
Но в самое трудное время, когда многим показалось, что жизнь закончилась, Он снизошел и одарил нас людьми. Теми, которыми мы спасались, которые не давали
пропасть нашей совести, которые любили нас.
Зиновий Ефимович Гердт из этой редкой породы. Может, последний из них. Может, самый последний.
Он ушел. Мы остались одни. Все те же страдающие люди, заблудившиеся в сумерках.
Добрые, злые, разные. Все те же. Но - без Гердта.
Зиновий Ефимович был всегда. Он родился в незапамятные времена. Прошел войну.
Тридцать шесть лет играл в кукольном театре Образцова.
Где-то в начале шестидесятых, по общепринятым возрастным меркам довольно поздно, началась его слава киноартиста. Без первых ролей, без каких-то особенных откровений.
Гердт просто жил и работал. А мы привыкали к нему.
Потом Гердт состарился. И мы вдруг заметили, что без Зиновия Ефимовича наша жизнь стала бы совершенно невозможной.
Удивительное дело - Гердта любят абсолютно все. И это в России, где пятый пункт до сих пор определяет слишком многое, от личных симпатий, до карьеры.
В день, когда мы получили известие о его кончине, я бродил по улицам Вологды и сообщал знакомым, что Гердта больше нет. И все искренне печалились. Даже те, для кого собственная национальная принадлежность является единственным поводом для гордости.
А еще Гердт - эталон интеллигентности. Люди, которые знали его лично, рассказывают о его умении слушать. Редкое, в общем-то, качество. Обычно люди слушают себя и почти никогда - других.
И читателем он был выдающимся. Вся русская поэзия умещалась в его памяти. Поразительно.
Говорить о Зиновии Ефимовиче можно бесконечно. И о том, что он был необыкновенно веселым человеком, умел смешить и умел смеяться. О том, что игре предпочитал жизнь, что, возможно, и не играл никогда, а именно жил. О его глазах, о его уникальной философии ("цель моей жизни - не напакостить").
Но это всего лишь слова. Главного они не передают. А главное в том, что жил человек и его не стало. И в сердцах двухсот с лишним миллионов совершенно непохожих друг на друга людей поселилась печаль.
Сумеем ли мы спустя годы объяснить своим детям кем для нас был Гердт?
Сумеем ли мы сохранить этот светлый и добрый образ?
Сумеем ли?
Tags: Знаменитости, Чтобы помнили
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments